Неважно, что я хочу тебе помочь — важно, хочешь ли ты этого или нет. Неважно, что ты хочешь, чтобы я тебе помог — важно, хочу ли я этого или нет. Неважно, что мы останемся с тобой людьми, не оправдавшими ожидания друг друга — важно, что это может помочь обоим подкорректировать ожидания.

Но может и не помочь — тогда каждый из нас останется со своей картиной мира. А это значит, что мы оба не использовали шанс стать чуточку объективнее — ведь даже допустив, что эти картины различны, можно также допустить, что своя собственная — неполноценна.

Очень тяжело осознавать:
ты не хуже и не лучше, чем другие. Такой же банальный и серый. Такой же ненормальный и недалекий. То есть — самый обыкновенный.

При этом все время считавший (да и продолжающий считать), что уникален во всех своих проявлениях: уж если мысль, то гениальная, уж если ошибка, то смертельная, уж если вина, то расстрельная. Сама идея, что и мысли простенькие, и ошибки исправимые не исключительно ценой подвига, и вина вовсе не твоя, приводит в уныние: а жить-то тогда зачем? Ведь действительно зачем, если твое исчезновение просто-напросто освободит занятое тобой место. А может еще проще — на него и сейчас никто не претендует. И если займет — даже не узнает, чье оно было. Ну хорошо, поплачут о тебе близкие. Но ведь не вечно же. Да и о тебе ли? Или о себе, лишившихся в твоем лице всяких маленьких удобств?

Идея, ставящая просто в тупик. Что же, вечный стыд или вина столько времени были напрасны? И они — всего лишь еще один способ почувствовать свою значимость и уникальность? Как будто и впрямь кому-то есть дело до твоих качеств, кто-то считает тебя злодеем, но верит, что ты в действительности хороший и судит, чтобы эта хорошесть наконец-то проявилась по полной? Или что твои заблуждения, которые привели к теперешним катастрофическим последствиям, заметны кому-нибудь еще, кроме тебя самого? Или значимы для чего-то? Неужели все не так?

Это как две доски, сделанные на одном станке. Одна получается похуже, другая — получше. Одну используют в доме, другую — в уличном туалете. Сгниют обе практически одновременно. Ну может с интервалом в каких-то пару лет, или десятков — все равно сгниют и их выкинут. Как и весь остальной дом. Для возведения такой же грандиозной времянки. Ну и что, кривоватость одной доски принципиальнее, чем ровность другой? Дает ли это основание ровной гордиться, а кривой стыдиться?

Так что мораль все та же: не выеживайся. Причем, никак. И ни в чем. Живи, сколько получается, делай, что выходит, развлекайся, как умеешь. Смысл твоей жизни простой — ты капля в океане биомассы, непонятно зачем существующей. И просто миллисекундно выскочил из отмирающего предшественника и отпочковал последователя на следующую миллисекунду. А уж что это за биомасса, вообще неизвестно — может, плесени на сыре, может, грибка на ногте, может, налета в унитазе. По-научному это биопленкой называется. Видишь, снова нашел способ выделиться — опять слишком уж солидно. А дерьмо — оно и есть дерьмо, как ты его по-умному не называй.

Выходит, что любой страх — он тоже из разряда высочайшего мнения о себе. Страшно браться за дело, потому что можно почувствовать себя неумелым. Ведь если такое чувство появляется, то оно грандиозным образом размазывает тебя в полное ничтожество. А то, что двоечник и отличник — это, по сути, одно и то же, а по большому счету все, в чем ты живешь и что делаешь — это на тройку, и чем тверже тройка, тем лучше — пролетает мимо сознания и чувств. Ведь жить на тройку убого, лучше уж быть двоечником — уникальным магиналом. Или сразу же в отличники. Поэтому и страшно: на тройку делать не хочу, это ниже моего достоинства, на пятерку из кожи лезть тоже не хочу. Лучше не делать совсем. А для этого — бояться начинать. И скрываться за модным спецназванием «прокрастинация».

Смерти бояться — знать, что она станет невосполнимой утратой. Болезни бояться — знать, что она будет особенной, не как у всех, а обязательно с тяжелыми последствиями, разрушающими все сверхважные планы и грандиозные перспективы. Безденежья бояться — знать, что не вынесешь страданий, отказывая себе в утренней спарже с яйцом-пашот.
Измены бояться — знать, что ты всегда готов, сексуален, привлекателен, неутомим, надежен.
Старости бояться — знать, что ты навечно останешься таким же трезвомыслящим и будешь с ужасом наблюдать, как сузился твой мир и ты влачишь жалкое существование в маразме.
Безумия бояться — знать, что ты либо единственно здоровый среди олигофренов, психопатов, шизофреников, либо что ты еще более больной, чем они.

И вообще невыносима мысль: у всех все точно так же, а ты неотличим от них ни на йоту. Она разрушает твое Я. А может, ну его?

Вас настолько часто не желали слушать, что вы, привыкнув к этому, сделали вывод: говорить бесполезно, нужно продавливать. И для этого стали осваивать разные техники — риторики, спора, аргументации, убеждения. В конце-концов — истерики, если другие техники не срабатывают. А в таком стремлении все силы направляете на то, чтобы все-таки услышали. И именно это превратилось в конечную цель любого общения.

Хотя у общения есть и другие цели, кроме такой победы. Например, узнать что-то новое. О том, что, как вам казалось, вы уже хорошо знаете. Или понять логику, отправную точку суждения того, с кем беседуете. И еще много чего, что остается за рамками безусловного желания настоять на своем.

Собственно, беседа и может состояться только тогда, когда желания услышать и высказаться будут уравновешены. В противном случае это не беседа, а поединок — все пытаются продавить свое, не внимая другому, а стараясь найти брешь в его аргументации, чтобы через нее-то и поразить, заставить признать себя неправым. И получить сатисфакцию.

За этим, очень даже увлекательным, занятием, кстати, может потеряться даже изначальное желание быть услышанным.

Жаль. Столько интересных и полезных разговоров остаются так и не начатыми.

«Самое страшное — остаться одному. Это происходит моментально, когда идешь к врачам и узнаешь, что болен. Как-то очень быстро начинаешь понимать, что никто и ничто тебе помочь не в состоянии. И ты себе тоже.

Ну да, можно пользоваться знакомствами, родственными связями, чтобы попасть к наилучшему из всех имеющихся в наличии докторов. И слушать родных, с разной степенью неубедительности успокаивающих и ободряющих. Но все это меркнет перед грандиозностью и неотвратимостью постигшего несчастья: как же это могло случиться с тобой? С таким сильным, энергичным, позитивным? Откуда исходит наказание за то хорошее, что сделал в этой жизни?

Вот так и оказываешься один, среди холодных и пугающихся одолевшей тебя напасти близких и родных. Неспособных понять всю силу твоего страдания. И ты с ужасом и стойкостью наблюдаешь за тщетными попытками специалистов показать тебе обыденность и повсеместность того, что с тобой произошло. Принимаешь с терпением их процедуры, манипуляции и назначения. Которые и впрямь могут помочь всем остальным, но только не тебе. Ведь тебя можно, конечно же можно, вылечить, если найдется по-настоящему мудрый врач, способный понять ту самую неординарность поразившего тебя недуга. Тот, кто обязательно нащупает его особенность и сможет принять единственно верное, исключительно для тебя, решение.

Но есть ли вокруг такие?».

Как помочь человеку, приходящему с такими идеями, избавиться от своей грандиозности? Как научить его жить без пьедестала, а среди таких же, как и он, людей? Как привести его к пониманию того, что происшедшее с ним — это действительно только еще один вариант телесной немощи, которая уже настигала с разных сторон? И что ничего в ней грандиозного, кроме субъективного отношения к ней, нет?

А помочь надо, иначе он не сможет добраться до самого себя, навсегда застыв изваянием на пьедестале среди серой толпы. И не будет в состоянии принять ту помощь, которая, если принимается с благодарностью, способна его излечить.