Очень тяжело осознавать:
ты не хуже и не лучше, чем другие. Такой же банальный и серый. Такой же ненормальный и недалекий. То есть — самый обыкновенный.

При этом все время считавший (да и продолжающий считать), что уникален во всех своих проявлениях: уж если мысль, то гениальная, уж если ошибка, то смертельная, уж если вина, то расстрельная. Сама идея, что и мысли простенькие, и ошибки исправимые не исключительно ценой подвига, и вина вовсе не твоя, приводит в уныние: а жить-то тогда зачем? Ведь действительно зачем, если твое исчезновение просто-напросто освободит занятое тобой место. А может еще проще — на него и сейчас никто не претендует. И если займет — даже не узнает, чье оно было. Ну хорошо, поплачут о тебе близкие. Но ведь не вечно же. Да и о тебе ли? Или о себе, лишившихся в твоем лице всяких маленьких удобств?

Идея, ставящая просто в тупик. Что же, вечный стыд или вина столько времени были напрасны? И они — всего лишь еще один способ почувствовать свою значимость и уникальность? Как будто и впрямь кому-то есть дело до твоих качеств, кто-то считает тебя злодеем, но верит, что ты в действительности хороший и судит, чтобы эта хорошесть наконец-то проявилась по полной? Или что твои заблуждения, которые привели к теперешним катастрофическим последствиям, заметны кому-нибудь еще, кроме тебя самого? Или значимы для чего-то? Неужели все не так?

Это как две доски, сделанные на одном станке. Одна получается похуже, другая — получше. Одну используют в доме, другую — в уличном туалете. Сгниют обе практически одновременно. Ну может с интервалом в каких-то пару лет, или десятков — все равно сгниют и их выкинут. Как и весь остальной дом. Для возведения такой же грандиозной времянки. Ну и что, кривоватость одной доски принципиальнее, чем ровность другой? Дает ли это основание ровной гордиться, а кривой стыдиться?

Так что мораль все та же: не выеживайся. Причем, никак. И ни в чем. Живи, сколько получается, делай, что выходит, развлекайся, как умеешь. Смысл твоей жизни простой — ты капля в океане биомассы, непонятно зачем существующей. И просто миллисекундно выскочил из отмирающего предшественника и отпочковал последователя на следующую миллисекунду. А уж что это за биомасса, вообще неизвестно — может, плесени на сыре, может, грибка на ногте, может, налета в унитазе. По-научному это биопленкой называется. Видишь, снова нашел способ выделиться — опять слишком уж солидно. А дерьмо — оно и есть дерьмо, как ты его по-умному не называй.

Выходит, что любой страх — он тоже из разряда высочайшего мнения о себе. Страшно браться за дело, потому что можно почувствовать себя неумелым. Ведь если такое чувство появляется, то оно грандиозным образом размазывает тебя в полное ничтожество. А то, что двоечник и отличник — это, по сути, одно и то же, а по большому счету все, в чем ты живешь и что делаешь — это на тройку, и чем тверже тройка, тем лучше — пролетает мимо сознания и чувств. Ведь жить на тройку убого, лучше уж быть двоечником — уникальным магиналом. Или сразу же в отличники. Поэтому и страшно: на тройку делать не хочу, это ниже моего достоинства, на пятерку из кожи лезть тоже не хочу. Лучше не делать совсем. А для этого — бояться начинать. И скрываться за модным спецназванием «прокрастинация».

Смерти бояться — знать, что она станет невосполнимой утратой. Болезни бояться — знать, что она будет особенной, не как у всех, а обязательно с тяжелыми последствиями, разрушающими все сверхважные планы и грандиозные перспективы. Безденежья бояться — знать, что не вынесешь страданий, отказывая себе в утренней спарже с яйцом-пашот.
Измены бояться — знать, что ты всегда готов, сексуален, привлекателен, неутомим, надежен.
Старости бояться — знать, что ты навечно останешься таким же трезвомыслящим и будешь с ужасом наблюдать, как сузился твой мир и ты влачишь жалкое существование в маразме.
Безумия бояться — знать, что ты либо единственно здоровый среди олигофренов, психопатов, шизофреников, либо что ты еще более больной, чем они.

И вообще невыносима мысль: у всех все точно так же, а ты неотличим от них ни на йоту. Она разрушает твое Я. А может, ну его?

Вас настолько часто не желали слушать, что вы, привыкнув к этому, сделали вывод: говорить бесполезно, нужно продавливать. И для этого стали осваивать разные техники — риторики, спора, аргументации, убеждения. В конце-концов — истерики, если другие техники не срабатывают. А в таком стремлении все силы направляете на то, чтобы все-таки услышали. И именно это превратилось в конечную цель любого общения.

Хотя у общения есть и другие цели, кроме такой победы. Например, узнать что-то новое. О том, что, как вам казалось, вы уже хорошо знаете. Или понять логику, отправную точку суждения того, с кем беседуете. И еще много чего, что остается за рамками безусловного желания настоять на своем.

Собственно, беседа и может состояться только тогда, когда желания услышать и высказаться будут уравновешены. В противном случае это не беседа, а поединок — все пытаются продавить свое, не внимая другому, а стараясь найти брешь в его аргументации, чтобы через нее-то и поразить, заставить признать себя неправым. И получить сатисфакцию.

За этим, очень даже увлекательным, занятием, кстати, может потеряться даже изначальное желание быть услышанным.

Жаль. Столько интересных и полезных разговоров остаются так и не начатыми.

«Самое страшное — остаться одному. Это происходит моментально, когда идешь к врачам и узнаешь, что болен. Как-то очень быстро начинаешь понимать, что никто и ничто тебе помочь не в состоянии. И ты себе тоже.

Ну да, можно пользоваться знакомствами, родственными связями, чтобы попасть к наилучшему из всех имеющихся в наличии докторов. И слушать родных, с разной степенью неубедительности успокаивающих и ободряющих. Но все это меркнет перед грандиозностью и неотвратимостью постигшего несчастья: как же это могло случиться с тобой? С таким сильным, энергичным, позитивным? Откуда исходит наказание за то хорошее, что сделал в этой жизни?

Вот так и оказываешься один, среди холодных и пугающихся одолевшей тебя напасти близких и родных. Неспособных понять всю силу твоего страдания. И ты с ужасом и стойкостью наблюдаешь за тщетными попытками специалистов показать тебе обыденность и повсеместность того, что с тобой произошло. Принимаешь с терпением их процедуры, манипуляции и назначения. Которые и впрямь могут помочь всем остальным, но только не тебе. Ведь тебя можно, конечно же можно, вылечить, если найдется по-настоящему мудрый врач, способный понять ту самую неординарность поразившего тебя недуга. Тот, кто обязательно нащупает его особенность и сможет принять единственно верное, исключительно для тебя, решение.

Но есть ли вокруг такие?».

Как помочь человеку, приходящему с такими идеями, избавиться от своей грандиозности? Как научить его жить без пьедестала, а среди таких же, как и он, людей? Как привести его к пониманию того, что происшедшее с ним — это действительно только еще один вариант телесной немощи, которая уже настигала с разных сторон? И что ничего в ней грандиозного, кроме субъективного отношения к ней, нет?

А помочь надо, иначе он не сможет добраться до самого себя, навсегда застыв изваянием на пьедестале среди серой толпы. И не будет в состоянии принять ту помощь, которая, если принимается с благодарностью, способна его излечить.

Очень хочется, чтобы родители и дети были счастливы друг с другом. Вне зависимости от поставленного ребенку диагноза и прогноза. Чтобы между ними всегда оставалось и крепло взаимопонимание. При этом видоизменяясь в зависимости от потребности каждого. Сначала ребенок будет расти и требовать нового к нему отношения и способа взаимодействия. А потом родитель будет слабеть и требовать заботы. Причем эти требования совсем не всегда осознаются и тем, и другим. Ну разве может малявка выкатывать претензию:: «Относись ко мне не как к своей собственности» в два или три года. И разве повернется язык у начинающего пенсионера на слова:»Удели внимание нашему общему жилищу. Моих сил и средств на его содержание уже недостаточно».

Поэтому и приходится нам, посторонним людям, помогать обоим понять, что им в данный момент нужно. И от себя самого, и от другого. Потому что без такого взаимопонимания они обязательно продолжат болеть. Ведь им будут требоваться дополнительные силы, чтобы получать это нужное, когда другой мог бы помочь, но не помогает. Понятно, что таким образом необходимость проверяется на прочность, что без преодоления возрастного кризиса в конфликте ребенка с родителем не возникнет стабильное новообразование. Но та цена, которую платят стороны в этом конфликте, черпается из ресурсов организма. И часто получается так, что в приобретении нового возрастного качества мы тратим несоизмеримо больше, чем требуется. Мы действительно кладем здоровье на то, чтобы вырасти, избавиться от зависимости, а потом до конца сохранить самостоятельность. И в этом куем свой характер — ту броню, что не позволяет понять себя настоящих, рожденных для чего-то еще, кроме постоянного отбития атак окружающих и собственных атак на них. Поэтов, художников, ораторов, архитекторов, актеров. Ученых, копозиторов, изобретателей, философов, археологов. Которые вынуждены заниматься всю жизнь не своим, зато правильным, делом. И требовать того же от своих детей, как в свое время этого же требовали от нас: «Вот это дело достойное, прибыльное, значимое. А это — ерунда, которой сможешь заняться на досуге, но только потихоньку, а то нам будет за тебя стыдно перед людьми».

Поэтому не получается понять болезнь, пока не разберешься с тем, с чем человек вынужден бороться. А с чем борется маленький человек — неясно, пока не поймешь, с чем воюет его родитель.

Так что наберитесь окаянства и перестаньте таскать ребенка по специалистам, предьявляя свои жалобы на него. Озвучьте свои собственные. Тогда
и получится разобраться, почему он у вас такой. А это придаст вам силы для понимания его действительных нужд. На которые он теперь вынужден тратить свое здоровье.